ВВЕДЕНИЕ. КУДА?
Безгласный иудаизм слушает о себе диковинные речи
Михаил Горелик
Опубликовано в газете НГ-Религии 10 августа 2005

В книге "Введение в иудаизм", недавно изданной Библейско-богословским институтом, отыскать следы богословия довольно сложно. Что касается Библии, то она рассматривается не в качестве Священного Писания, но только лишь как объект библейской критики. Разумеется, можно рассматривать ее и таким образом, но тогда причем тут иудаизм?

Автор не находит нужным сообщить, на каком языке Библия написана, каков ее состав и структура. Читатель (студент) мало что узнает о еврейских праздниках и вообще ничего не узнает о еврейском богослужении. Ничего не узнает он об образе жизни, который определяется специфическим для иудаизма пониманием отношений еврейского народа со Всевышним.

Впрочем, в этом и нужды нет: ведь значительная часть этой книги - введение не в иудаизм, а в религиоведение, предметом которого является иудаизм. Можно изучать искусство, можно искусствоведение: и то, и другое правомерно, но это разные вещи. Производная в общем случае функции не равна.

"Введение" представляет собой механический набор внешних критических суждений об иудаизме. Культурное любопытство у автора отсутствует, попытка понимания просто не приходит в голову, при изложении идей (скудном и фрагментарном) обычно слово "якобы".
Название второго раздела характерно для общей установки книги: "Иудаизм Второго Храма: патрон, клиент, посредник(и)". Социология религии в силе и славе. Безгласный иудаизм слушает о себе диковинные речи. Если же ему и удается изредка вставить словцо, оно изымается из контекста и толкуется обвинительным образом. Но вставить словцо удается редко: пусть этот невежа помолчит, когда говорят люди ученые и уважаемые.

Рекомендуемая студентам литература содержит минимальное число источников, важнейшие источники отсутствуют. Пусть лучше студенты получат информацию о них из вторых рук. Список литературы разместился на 20 страницах, но для Талмуда места не нашлось. Непостижимо! Ну почему же непостижимо: в рамках концепции книги - естественно.

Кстати, литература на русском языке занимает в списке самое скромное место: создается впечатление, что Глеб Ястребов вообще ею не пользуется. Не потому, что ее нет или он не считает нужным, а скорей всего и не знает. Это приводит к неизбежным ошибкам: ему, например, неизвестен такой город Хеврон, он транслитерирует с английского Хеброн. Автор пособия не знает, как правильно назвать по-русски Йом га-Шоа - просто переводит с английского (промахивается). Что вообще-то безобразие! И это упрек не только автору, но и издательству: ни один грамотный редактор таких ляпов не пропустил бы.

Последние разделы "Введения" производят совсем уж удручающее впечатление: это откровенная халтура. Раздел "Государство Израиль" наполнен антисионистской публицистической риторикой - иудаизм исчезает здесь совершенно. А впрочем, нет, не исчезает: "Поднимите мне веки - пусть ответит за страдания угнетенного палестинского народа". Забыв уже и о религиоведении, автор пишет наконец про самое интересное: про оккупированные территории и уничтоженные арабские поселения Сабру с Шатилой. Завершающая главка "Введения" "Развитие современного иудео-христианского диалога" сведена к цитированию "Декларации об отношении Церкви к нехристианским религиям" Второго Ватиканского собора. Недурной, однако, способ написания книг.
Ключ к пониманию этой книги - в авторской преамбуле.

"К сожалению, популярная русскоязычная литература по иудаизму полна неточных и неверных представлений о нем, а подчас и откровенной дезинформации. Одна из задач этого курса как раз и состоит в том, чтобы развеять устоявшиеся мифы. Материал "Введения..." станет серьезным подспорьем в занятиях библеистикой, богословием, философией, историей Церкви или литургикой".

Последнее "или" не вполне внятно, но это мелочи. "Станет серьезным подспорьем" - обычное для предисловий и аннотаций клише, но только не авторских: о себе так писать не принято. Однако автор полон амбиций, которые намерен предъявить сразу же. Относительно "к сожалению" соглашусь: не без этого, хотя, к сожалению, все сказанное здесь относится и к книжке самого Ястребова. Хочу обратить ваше внимание на логику первых двух предложений: казалось бы, одна из задач этого курса как раз и должна состоять в том, чтобы дать читателям точные и верные представления об иудаизме, порой отсутствующие в популярной литературе. Но нет, автор предпочитает иное: он займется сейчас разоблачением мифов. Конечно, это как-то крупней и увлекательней.

"Введение в иудаизм" - своего рода конспект курса лекций, которые Ястребов читает в Библейско-богословском институте. Теоретически институт должен готовить богословски образованных людей. Но что будет в богословских головах после такого курса и такого введения?

ОТВЕТ НА РЕЦЕНЗИЮ МИХАИЛА ГОРЕЛИКА

10 августа 2005 года в «НГ-религии» была опубликована рецензия публициста Михаила Горелика на мое учебное пособие «Введение в иудаизм» (Москва: ББИ, 2005). Агрессивные интонации маскируют некомпетентность и безосновательность обвинений. Есть также ошибки и ряд подтасовок.

Первое обвинение – несоответствие содержания названию: «Значительная часть этой книги – введение не в иудаизм, а в религиоведение, предметом которого является иудаизм».

Обвинение надуманное и некомпетентное, ибо единого канона для написания такого рода «Введений» не существует. Современные «Введения» очень разнятся по структуре, подходу и подбору материала. Многие из них написаны и с позиций, которые Горелик называет «религиоведческими». Здесь также многое зависит от того, кто рассказывает об иудаизме: инсайдер (т.е. иудей) или аутсайдер (т.е. неиудей). Например, «Введение в иудаизм» Николаса де Ланжа – блестящий рассказ об иудаизме изнутри, ценное свидетельство о духе и смысле еврейских праздников и обычаев. Иной подход олицетворяет книга «Иудаизм» Ханса Кюнга, выдающегося христианского богослова (к слову, доброжелательно встреченная многими иудеями). Она построена по принципу, который лег в основу и моего пособия: в первой части я описываю историю иудаизма с привлечением аппарата историко-критических методов, а во второй – обсуждаю актуальные проблемы иудаизма на современном этапе. Здесь следует отметить два факта. Во-первых, в исторической части я стремлюсь к максимально бережному и уважительному изложению. Здесь нет и следа крайних ревизионистских теорий. Горелик не упоминает, например, о том, что я даже вступаю в открытую полемику с авторитетными научными школами библеистики, – глубоко повлиявшими на современное иудейское и христианское богословие! – которые размывают саму основу традиционной иудейской веры, отрицая историческую достоверность значительной части (а то и практически всего) Ветхого Завета. В противовес этим школам я пытаюсь показать: вавилонский плен, объединенное царство и даже исход и патриархи действительно могли существовать, а не быть лишь поздней богословской фикцией. При этом, как и повсюду, пособие дает ряд отсылок к работам иудейских авторов: Амихая Мазара, Исраэля Финкельштейна, Уильяма Девера, Джекоба Ньюзнера и других. Во-вторых, библейская критика отнюдь не отвергается всей полнотой иудаизма. Да, на нее косо смотрит иудейская ортодоксия и ультраортодоксия. Но она приветствуется реконструкционистским, реформистским и в чем-то даже консервативным иудаизмом. Собственно говоря, ее достижения во многом лежат в основе их самосознания.

Второе обвинение – книга «представляет собой механический набор внешних критических суждений об иудаизме», причем иудейские тексты изымаются из контекста и толкуются «обвинительным образом».

Это обвинение – голословное. Горелик не привел ни единого примера изъятия автором слов из контекста. Судя по некоторым намекам, рецензенту не по душе мое обращение к данным социальной и культурной антропологии (почему это плохо?), – но такая методология давно получила прописку в трудах крупных библеистов, теологов и историков, в том числе иудейских. (Аналогичным образом обстоит дело в христианстве. Например, в официальный документ Понтификальной библейской комиссии «Интерпретация Библии в Церкви» (1993) включен раздел по культурной антропологии, отражающей выводы научной Context Group, разрабатывавшей, в частности, и эту проблематику.) Что же касается «механического набора внешних критических суждений», то Горелик опять-таки не приводит ни единого примера. Это и неудивительно: критики в адрес иудаизма в данном учебном пособии нет и не может быть; трудно даже понять, что именно Горелик имеет в виду. Более того, следует отметить несколько обстоятельств. Во-первых, «Введение в иудаизм» идет на решительную рецепцию т.н. «революции Сандерса», свершившейся с 1970-х годов в христианском богословии: взамен прежней антииудейской (подчас антисемитской) карикатуры иудаизма как религии Закона (противоположной христианству как религии благодати), я подчеркиваю роль благодати в иудаизме (с. 26). Во-вторых, я всячески акцентирую укорененность христианства в иудаизме (сс. 28, 96-102) и говорю о необходимости христианского покаяния за антисемитизм и антииудаизм (с. 112, 115-116). Хотя раздел «Иудаизм и христианство» написан с уважением к традиционному христианству, в пособии нет и намека на суперцессионизм – богословскую доктрину «замещения иудаизма христианством». В-третьих, при обсуждении актуальных для современного иудаизма богословских проблем я стремлюсь подчеркнуть наличие в иудаизме внутренней динамики, способности совмещать уважение к прошлому с творческим развитием. Здесь, например, при обсуждении влиятельной феминистской критики более радикальные подходы Джудит Плашкоу и Рэчел Адлер уравновешиваются вниманием к несколько более консервативной работе М. Бергер и Д. Липштадт, и именно последняя избрана для обсуждения в классе (с. 95).

Третье обвинение – отсутствие в пособии важных тем: базовой информации о Библии (например, ее составе и структуре) и еврейских праздниках; также «отыскать следы богословия довольно сложно»; «безгласному» иудаизму редко удается «вставить словцо».

Однако упрек в отсутствии базовой информации бессмыслен: в пособии прямо сказано, что оно «предполагает знакомство с библейским текстом и основами научного подхода к нему» (с. 9). Глупо критиковать книгу за то, что она рассчитана не на самый элементарный, а на чуть более продвинутый уровень подготовки читателей, не на первокурсников, а на второкурсников. Как ясно сказано на обложке книги, она «выросла из курса лекций», которые читает автор; лекции же по иудаизму предполагают, что студенты уже прослушали курсы по Введению в Ветхий Завет и Истории религии. Для тех читателей книги, которые этих курсов не слушали, я подробно разъясняю, где можно почерпнуть соответствующую информацию. Такой подход настолько типичен для учебных пособий (в том числе разных «Введений»), что непонятно, почему Горелик вообще находит в нем нечто примечательное и отрицательное. Обвинение в отсутствии даже «следов богословия» и вовсе абсурдно, ибо вся вторая часть книги (разделы 6-9) построена как обсуждение острых и актуальных богословских проблем: в постколониальном и феминистском богословии, «богословии после Холокоста» и богословии иудео-христианского диалога. При этом всюду даются цитаты (часто пространные) из крупнейших иудейских мыслителей современности, с подробной аннотированной библиографией, содержащей ссылки на десятки работ иудейских авторов. Поневоле задаешься вопросом: прочел ли вообще Горелик книгу? Что касается упрека в отсутствии информации о праздниках, то, во-первых, это не вполне верно (генезис «шалош регалим» подробно описан, см. сс. 32-33), и, во-вторых, как я уже упоминал, такая информация отнюдь не составляет обязательную часть подобных работ. Например, чрезвычайно влиятельная книга «Иудаизм и современный человек: интерпретация иудейской религии» выдающегося иудейского богослова и философа Уилла Херберга практически не касается праздников и богослужения. Нет соответствующих материалов и в «Иудаизме» Ханса Кюнга. 

Четвертое обвинение – у студентов ББИ сложится ущербное представление об иудаизме, если их будут обучать по учебному пособию, в котором недостаточно подробно освещаются праздники и богослужение. Горелик патетически восклицает: «Теоретически институт должен готовить богословски образованных людей. Но что будет в богословских головах после такого курса и такого введения?»

Это беспочвенное обвинение основано на крайне невнимательном прочтении Гореликом книги. Как предельно ясно из учебного пособия, по тем темам, которые рассмотрены в нем недостаточно подробно, студенты обязаны обратиться к другим книгам. В предисловии прямо сказано, что автор сделал акцент «на вопросах, которые получили в русскоязычной литературе недостаточное освещение» (с. 7). (И это – стандартная мировая практика: каждое учебное пособие заполняет какую-то лакуну, и каждое имеет свои ограничения, обусловленные избранным ракурсом, композицией и вероисповеданием, – поэтому педагог обычно дает в качестве обязательного чтения несколько основных книг.) Например, что касается темы «Еврейские праздники», то здесь студенты должны изучить соответствующие подробные материалы в книге Кристины Пилкингтон «Иудаизм» (М., 2000), причем предполагается последующее обсуждение прочитанного в классе (с. 64). Более того, студенты прямо поощряются больше узнать о синагогах той местности, где они живут, и обычаях их прихожан, – и разговор о таком личном опыте также вынесен в число важнейших вопросов для дискуссии в классе (с. 64)! 

Пятое обвинение – отсутствие в списке литературы первоисточников и русскоязычной литературы.

Что касается первоисточников, то даже «Введения в иудаизм» авторитетных иудейских авторов далеко не всегда прилагают соответствующие библиографические отсылки. (Видимо, предполагается, как и в моем «Введении», что указаний в основном тексте вполне достаточно.) Их также нет, например, в вышеупомянутом учебнике Пилкингтон, что не мешает некоторым крупным иудейским богословам (скажем, ортодоксальному раввину Джонатану Горскому из Кембриджского университета) по нему преподавать. Впрочем, мое «Введение» в данном отношении гораздо полнее того, что предлагает Пилкингтон. Ссылку на русскоязычные издания Талмуда я не даю, ибо дореволюционные публикации не вполне надежны, а хороших современных не существует (опубликовано лишь несколько трактатов). Зато в собрание англоязычной литературы включены, например, 7-томник агадических историй Гинзберга и 22-томник Ньюзнера, посвященный мишнаитским законам о чистоте.

Нападки же Горелика на редкость упоминаний в «Библиографии» отечественной научной литературы и вовсе голословны и беспочвенны. Во-первых, как уже сказано, я постарался сделать упор на малоосвещенных в русскоязычной литературе (хотя и предельно актуальных!) аспектах иудаизма; во-вторых, активно развивающаяся российская гебраистика по ряду областей еще не успела взрастить крупных специалистов. Где, например, современные отечественные монографии в области древнеизраильской истории или «богословия после Холокоста», каббалистической мистики или феминисткой критики? (Зато в обстоятельно аннотированной библиографии к главе «Иудаизм и христианство» приведены 11 русскоязычных изданий, о чем Горелик предпочитает не упоминать.) Нет у нас пока специалистов в этих областях, равных Джекобу Ньюзнеру или Марку Эллису, Моше Иделю или Рэчел Адлер. По некоторым важнейшим вопросам гебраистики и библеистики, в России нет не только крупных, но и вообще каких-либо ученых. Выполняя культуртрегерскую функцию, пособие стремится познакомить российского читателя с творчеством неизвестных в России крупнейших иудейских интеллектуалов. Из рецензии Горелика может сложиться превратное впечатление, будто «Введение в иудаизм» выносит иудейскую веру на суд секулярной мысли, ссылками на которую и заполнены 20 страниц «Библиографии». Ничего подобного! Хотя в «Библиографии» действительно есть ряд ссылок на неиудейских (особенно христианских!) авторов, в основном тексте пособия акцент делается на разработках именно иудейских богословов, философов и историков, цитаты из которых приводятся в изобилии. Излишними эти сведения назвать никак нельзя, ибо при всей их важности для понимания современного иудаизма, русскоязычному читателю-неспециалисту они неизвестны.

Шестое обвинение – учебник внушает читателям скепсис к иудаизму, обычно описывая иудейские верования со словом «якобы».

Это неправда. Слово «якобы» встречается в книге не «обычно», а всего лишь 8 раз, причем без всякого отрицательного для иудаизма подтекста. Например, дважды оно выражает скепсис по отношению к саббатианству (маргинальному направлению иудаизма, отвергаемому подавляющим большинством самих иудеев), а однажды вообще призвано защитить еврейский народ («геноцид якобы сотворенный евреями»). Даже неясно, какие из немногих «якобы» вызвали неприятие Горелика: высказанное в учебном пособии недоверие к талмудическим нападкам на Иисуса Христа? Или неприятие крайне националистических пассажей «Тании», основополагающей книги «Хабада»? Здесь надо оговориться, что книга вообще не педалирует (многочисленные!) агрессивно националистические или антихристианские высказывания авторитетных иудейских источников: не желая обострять межнациональные и межрелигиозные противоречия, автор избегает давать соответствующие развернутые цитаты (невзирая на их влиятельность, скажем, в хасидской среде) и ограничивается эпизодическими краткими упоминаниями. Также, например, о «Толедот Йешу», популярной иудейской сатире на Евангелия, я, чтобы не разжигать страсти и не провоцировать антииудаизм, не говорю вообще ни слова. Зато, скажем, «Принципы реформистского иудаизма», наполненные гуманностью и миролюбием, цитируются очень подробно (сс. 61-62). Печально, что Горелик не только не заметил этих усилий, но и приписал пособию те самые антииудейские мотивы, против которых оно в реальности выступает! 

Седьмое обвинение – последние разделы книги представляют собой «откровенную халтуру» в том смысле, что «наполнены антисионистской публицистической риторикой».

Здесь Горелик осуществляет ряд грубейших подтасовок. Во-первых, вместо того чтобы дать хоть одну цитату из рецензируемой книги, он приводит для иллюстрации избранного мною подхода следующую закавыченную фразу: «Поднимите мне веки – пусть ответит за страдания угнетенного палестинского народа». Создается впечатление, что эта пошловатая и стилистически корявая вариация на темы гоголевского «Вия» принадлежит мне, – тогда как на самом деле литератор Горелик ее попросту выдумал! В книге она отсутствует, и моей позиции не отражает. Хотелось бы надеяться, что в намерения Горелика не входила фальсификация, но что он лишь несколько увлекся в пылу красноречия. Во-вторых, хотя данное учебное пособие содержит элементы постколониальной богословской критики (ошибочно принимаемой Гореликом за «публицистическую риторику»), я не стою на антисионистских позициях: акцент делается скорее на том, что по политике государства Израиль нельзя судить ни об иудаизме, ни даже о сионизме в целом. (Подобного рода клише немало поспособствовали антисемитской пропаганде, и пособие стремится их снять.) Горелик, например, предпочитает не упоминать о том внимании, которое я уделил критике в адрес израильской политики со стороны знаменитого иудейского философа и убежденного сиониста (!) Исаии Лейбовича. Мною приведены также цитаты (с критическими оговорками!) из работ Исраэля Шахака (председателя Израильской лиги по защите прав человека), богослова Марка Эллиса, а также других известных иудейских авторов. Со ссылкой на книгу Лоренса Зильберштейна благожелательно описывается феномен «постсионизма» (отнюдь не антисионизма!). В-третьих,  Горелик не пишет, что учебник прямо предостерегает от «создания образа Израиля как государства неонацистского и неофашистского» (с. 82). Стремясь избежать крайностей сионизма и антисионизма, а также соблюсти уважение как к притязаниям еврейского народа, так и к правам палестинского населения, учебник с симпатией рассказывает, например, о позиции известного израильского писателя Амоса Оза. Оз поддерживает право палестинцев на освобождение от оккупации, но при этом резко критикует войну мусульманских фанатиков, желающих «уничтожить Израиль и изгнать евреев из их земли». В-четвертых, Горелик не упоминает, что аннотированная библиография отдает должное и авторам, позитивно оценивающим израильскую политику: например, Алану Дершовичу, Эфраиму Каршу и Авраму Эрлиху. В-пятых, как ясно видно из «заданий и вопросов для обсуждения» (с. 86), автор пособия отказывается выявлять в арабо-израильском конфликте «правую и виноватую стороны», призывая к такой же осторожности читателей. Можно предположить, что самому Горелику такая взвешенность чужда. Степень его объективности хорошо видна из того факта, что взрыв негодования у него вызывает даже краткое упоминание (всего лишь два предложения!) в пособии о расправе в Сабре и Шатиле! Автор пособия, однако, желает уважать обе стороны (равно палестинскую и израильскую) и предпочитает не замалчивать неудобные факты, но показывать конструктивное взаимодействие с ними в современном иудаизме. Допустим, Горелик предпочитает иной подход. Это его право, но зачем до такой степени извращать позицию автора книги?

Восьмое обвинение – «ошибочное» написание «Хеброн» (вместо «Хеврон») и «Йом ха-Шоа» (вместо «Йом га-Шоа»).

Отвечать здесь на такие мелочи может показаться излишним, но случай показательный. Этому единственному (!) в статье примеру конкретной и неголословной критики Горелик придает неожиданно большой вес, переходя к резким обвинениям:  «Автор пособия не знает, как правильно назвать по-русски… Безобразие! И это упрек не только автору, но и издательству: ни один грамотный редактор таких ляпов не пропустил бы». Горелик даже пытается восстановить историю текста: оказывается, упомянутые «ошибки» указывают на незнакомство Ястребова с русскоязычной литературой и являются следствием неграмотной транслитерации с английского языка. (Интересно, почему именно с английского, а не, к примеру, с Септуагинты? В Септуагинте – Хеброн. Видимо, именно с английским языком знаком сам рецензент.)

На самом же деле, написания «Хеброн» и «Хеврон» одинаково корректны, в чем легко убедиться, заглянув в справочники. БСЭ (т. 30, с. 452) и «Еврейская энциклопедия» (т. XV, с. 587) даже выводят на первое место именно написание «Хеброн». Что касается «Йом ха-Шоа», то здесь русская норма еще не устоялась: данная транскрипция корректна, ибо отражает еврейское произношение и регулярно встречается в огромном количестве современных русскоязычных еврейских текстов (пожалуй, чаще, чем предлагаемое Гореликом «Йом га-Шоа», которое менее точно воспроизводит произношение этого слова на иврите). Конечно, публицисту Горелику приличествовало бы лучшее знакомство с отечественной литературой (и с ивритом), – но при добросовестном подходе он, по крайней мере, мог бы проверить себя по книгам. Более того, поражает пристрастность «грамотного редактора» из «НГ-религии», который(-ая) не посчитал(а) нужным проверить рецензента хотя бы в данном вопросе (не говоря уже об остальных), – невзирая на вопиющую тенденциозность этой оперативно написанной статьи и обвинения в адрес всего издательства и института! И как вообще получилось, что была опубликована статья, в которой практически вся критика груба, но голословна?

Общий вывод: рецензия чрезвычайно слаба по качеству. Ее обвинения основаны на крайне небрежном и поверхностном прочтении учебного пособия, содержат массу передержек, подтасовок и грубые ошибки. За единственным исключением («Хеброн»!), эти обвинения голословны: перефразируя самого Горелика, можно сказать, что «безгласной» книге редко удается «вставить словцо» – цитаты из основного текста пособия практически отсутствуют. Кроме того, бросается в глаза агрессивная и необъяснимая предубежденность рецензента в отношении книги.  

Глеб Ястребов